Неоцененный соотечественниками герой войны 1812 года

Этого человека Екатерина II называла его "сумасшедшим Федькой", Наполеон сравнивал его с Маратом и считал чуть ли не главным виновником своего поражения, в Европе его знали, как "человека, который сжёг Москву", а сам он называл себя "спасителем империи". Звали этого человека Фёдор Васильевич Ростопчин.

Родился он 12 марта 1763 года в Орловской губернии. Сын ливенского помещика – отставного майора Василия Ростопчина, мальчик получил домашнее образование, и, как тогда принято было, в 10 лет записан был в Преображенский полк, так что к 1782 году получил чин прапорщика, а через три года – подпоручика. После чего совершил поездку по нескольким европейским странам – Пруссии, Англии, Голландии, слушал лекции в Лейпцигском университете, а в Англии увлёкся боксом и даже брал уроки. 

Во время русско-турецкой войны 1787-1791гг Фёдор Ростопчин участвовал в штурме Очакова, год служил у Суворова и сражался в двух знаменитых суворовских баталиях – битвах под Фокштанами и при Рымнике. По окончании войны воевал в Финляндии против Швеции. Однако военная карьера не задалась, и Фёдор решил реализовать себя при дворе, что поначалу тоже не получалось. Но в 1791 году в качестве протоколиста он участвовал в завершившей русско-турецкую войну Ясской мирной конференции, после чего был направлен в Санкт-Петербург и представлен к званию камер-юнкера "в чине бригадира".

Но карьера при екатерининском дворе не заладилась. Да, Ростопчина упрекали порой за шутовство и даже за глупость, но за воровство или бесчестные поступки – никогда. Будучи предельно честным человеком, он не мог смотреть на воровство и казнокрадство, ставшие повальными в конце правления Екатерины. Ужасал его и фаворитизм: сама идея "союза" между 67-летней императрицей и 29-летним Платоном Зубовым была ему отвратительна. В итоге склонного к чудачествам в "суворовском" стиле Ростопчина императрица прозвала "сумасшедшим Федькой" и спровадила к "малому двору" своего нелюбимого сына Павла – "такого же сумасшедшего". Отношения с наследником у Ростопчина сложились прекрасные. Впрочем, среди друзей его были и такие заметные фигуры той эпохи, как герой Кавказа князь Павел Цицианов, знаменитый дипломат князь Семён Воронцов, писатель Николай Карамзин.

Надо ли удивляться, что при восшествии Павла на престол в 1799 году, 36 - летний Ростопчин стал президентом Иностранной коллегии. И за полтора года руководства ею провёл два поистине геополитических проекта. Во-первых, была присоединена (и спасена от физического уничтожения) православная Грузия. А во-вторых, после фактического предательства Англии и Австро-Венгрии, едва не стоившего уничтожения в Альпах армии Суворова, состоялся кардинальный разворот на 180 градусов российской внешней политики – от войны с Бонапартом к союзу с ним, и даже к планируемому совместному походу на Индию для освобождения её от Британской империи. Именно поэтому, по мнению большинства историков, не кто иной, как англичане стояли за организацией дворцового переворота с убийством Павла в марте 1801 года.

Понятно, что после этого карьера Ростопчина прервалась на долгих 11 лет: он сидел в имении и занимался литературным творчеством. Как публицист, он стяжал громкую известность своим памфлетом 1807 года "Мысли вслух на Красном крыльце", где резко критиковал склонность русского дворянства к французомании и прославлял русские исконные доблести. Про французов же писал так: "Во французской всякой голове ветряная мельница, госпиталь и сумасшедший дом".

Но вот наступил 1812 год, и новый император Александр I, чувствуя приближение войны с Наполеоном, решил опереться на "русофильскую партию", одной из заметных фигур которой считался Ростопчин. В мае 1812 года неожиданно для всех Фёдор Васильевич был назначен генерал-губернатором Москвы. И чуть ли не первым из таковых, попытался не просто командовать, а наладить отношения с горожанами, после начала войны выпуская и расклеивая написанные в псевдонародном стиле агитационные "ростопчинские афишки". Выглядело это, может, и наивно, но как антифранцузская пропаганда работало. А после публикации 6 июля манифеста о созыве народного ополчения он лично за 24 дня сформировал 12 полков общей численностью до 26 тысяч человек. Кроме того, по мере приближения французов, была налажена эвакуация из города государственного имущества, судов, Военной коллегии, архива министерства иностранных дел, сокровищ Оружейной палаты и Патриаршей ризницы, Троицкого и Воскресенского монастырей, а также 96 пушек. Также Ростопчин организовал приём раненых, работу по починке и доставке в войска оружия.

Что касается сожжения Москвы, то Фёдор Васильевич морально был готов к этому и заранее вывез на 5000 подвод скопившихся в Москве 25 тыс. раненых (порядка 2 тысяч, к сожалению, из-за суматохи вывезти не успели, и они погибли при пожаре). Вывезли также брошенных в Москве экзарха Грузии и грузинских княжон и три чудотворные иконы Богородицы – Иверскую, Смоленскую и Владимирскую. При этом своё личное имущество (около полумиллиона рублей) Ростопчин не вывозил, сознательно оставил на разграбление французам, а из двух своих московских особняков не вывез даже стула чтобы никто не упрекнул его в преследовании личных интересов. Генерал-губернатор покинул город, увозя   с собой 130 000 рублей казённых денег и всего 630 рублей собственных.

О том, отдавал ли Ростопчин приказы поджигать город, историки спорят до сих пор. Сам Ростопчин поначалу говорил, что "принёс Москву в жертву". Но позднее, когда лишившиеся в пожаре своих особняков дворяне стали требовать у него возмещения убытков, своё авторство отрицал. Так это или нет, но заметим, что погубившее Великую армию Наполеона отступление по разорённой войной Старой Смоленской дороге началось именно потому, что в сожжённой Москве было невозможно зимовать.

После падения Москвы Ростопчин остался при армии: он продолжал сочинять листовки и ездил по деревням, призывая крестьян к партизанской войне. Проезжая во время перемещений армии через своё поместье Вороново, он распустил крепостных и сжёг свой дом вместе с конским заводом, чтобы они не достались врагу. А после оставления Москвы французами на его плечи легла огромная работа по недопущению разграбления уцелевшего, доставке продуктов и уборке тел для предотвращения эпидемий: только за зиму и только в Москве были сожжены более 23 000 трупов и ещё более 90 000 человеческих и конских трупов - на Бородинском поле. Начато было восстановление Москвы (особенно Кремля, который уходящие французы попытались взорвать), на что выделялось более 5 миллионов рублей. Ещё 2 миллиона – на пособия пострадавшим. Этих сумм не хватало, и Ростопчин стал объектом обвинений и упрёков со стороны обделённых – в том, что это он виноват в сожжении Москвы.

От столь несправедливых оценок своей деятельности Ростопчин серьёзно заболел, у него начались периодические обмороки, и в 1814 году вернувшийся из Европы Александр I принял его отставку и отправил в "бессрочный отпуск". Некоторое время он жил в Санкт-Петербурге, но столкнувшись с враждебностью двора, уехал за границу, где и прожил следующие 8 лет: там его считали одним из героев войны и относились куда лучше, чем неблагодарные соотечественники.

Начались и личные трагедии. Старший сын вёл в Париже разгульную жизнь и попал в долговую тюрьму, оплачивать долги пришлось отцу. Жена Екатерина Петровна перешла в католицизм и обратила в него дочерей. Младшая дочь Елизавета тяжело заболела. Пройдя очередной курс лечения, в сентябре 1823 года Ростопчин вернулся в Россию, где подал прошение о полной отставке. Смерть дочери Елизаветы подкосила его окончательно: в дополнение к геморрою, разлитию желчи и астме, Ростопчина разбил паралич: ещё почти месяц, до самой смерти, он пребывал в полном сознании, но почти не мог и двигаться и говорить. Перед смертью он составил завещание, лишив наследства изменившую Православию жену в пользу сына и младших детей. Умер Фёдор Ростопчин в Москве 18 января 1826 года и был похоронен на Пятницком кладбище.  

Конечно, история не знает сослагательного наклонения. Но как знать: поживи ещё немного Павел, не привела бы внешнеполитическая линия Ростопчина на союз с Бонапартом к тому, что ни наполеоновского нашествия 1812 года на Россию не было бы, ни сопутствующего ему разорения, ни многих тысяч погибших наших солдат при отражении этого нашествия и в заграничном походе по освобождению тут же предавшей Россию Европы. Глядишь, и Москву тогда бы сжигать не пришлось…