Темпорáльность истори́ческая — временные связи и порядки, рассматриваемые как феномены человеческого сознания и социальные конструкты. Такой подход позволяет ставить вопрос о конструктивных особенностях исторического времени как с точки зрения переживания его течения (или представления о его устройстве) в определенные эпохи прошлого, так и с точки зрения способности историка соотноситься с ним, изучая его, из своего настоящего.

Возможности для изучения Т. и. стали складываться в эпоху модерна в условиях секуляризации общественной жизни. Согласно Р. Козеллеку, между серединой XVIII и серединой XIX в., в период так называемого седлового времени (Sattelzeit), формируется современное представление об истории как исключительно временнóм процессе, сменившее домодерное представление о ней как об «учительнице жизни» («magistra vitae») и освободившее ее от христианской телеологии. Причину «темпорализации» истории Р. Козеллек видит в растущем разрыве между «прошлым опытом» и «горизонтом ожидания»: с помощью этих двух метаисторических категорий объясняется несоответствие накопленного социального опыта вызовам модернизации. Это несоответствие может переживаться как сосуществование множества социальных групп, каждая из которых живет словно в собственном времени. Немецкий философ Э. Блох назвал такое явление рассинхронизации социальной жизни «современностью несовременного» («Gleichzeitigkeit des Ungleichzeitigen») и объяснил с его помощью приход нацистов к власти в Германии в 1933. С точки зрения Блоха, причина их успеха заключается в том, что они, в отличие от левых, ориентировавшихся исключительно на рабочий класс, воспользовались «энергией» тех слоев, которые не были «современны» основному социальному конфликту между пролетариатом и буржуазией: речь идет о городской молодежи, крестьянстве и обедневшей мелкой буржуазии. Исследования Э. Блоха стали пионерскими в области изучения множественной Т. и. Еще один важный шаг к проблематизации ранее господствовавшей линейной и поступательной модели исторического времени был сделан французским философом Л. Альтюссером, подвергшем резкой критике гегелевскую концепцию исторического времени, основанную на идее гомогенного настоящего. Ей он противопоставлял обнаруженную им в работах К. Маркса многослойную темпоральность социальной формации, где каждому отдельному уровню — производительным силам, производственным отношениям, политике, философии, искусству и т. д. — соответствует свое время и свой собственный ритм. Сплетение этих времен образует контингентную историческую актуальность, которую Л. Альтюссер называл конъюнктурой.

Становление Т. и. в качестве самостоятельной научной области происходит параллельно с прояснением той роли, которую способна играть историческая дисциплина в публичном пространстве, реагируя на запросы современности. Продолжающийся с 1980-х «бум памяти» («memory boom») и предпринимаемые современными государствами меры по управлению культурной памятью посредством так называемых мемориальных законов обнажили политическую природу важнейших конвенций, лежащих в основании исторической профессии. Прежде всего это касается представления о завершенности и необратимости того прошлого, которое подлежит объективному изучению. Как показал в своих работах французский историк Ф. Артог, такое прошлое отличает так называемый классический режим историчности, формирование которого проходило в описанное Р. Козеллеком «седловое время». На рубеже 1980–1990-х его сменяет другой режим историчности, допускающий гораздо большую неопределенность в определении границ прошлого и настоящего, который Ф. Артог называет «презентизмом». Характеризуемый господством масс­медиа, производящих новостные события, презентизм нуждается только в таком прошлом, которое несильно отличалось бы от настоящего, служа ему своего рода зеркалом. В этом «презентистском» мире профессиональный историк чувствует себя крайне неуютно, поскольку не может соперничать на равных с крупными политическими акторами, использующими прошлое в собственных интересах.

Происходящая в последние годы проблематизация «естественного» различия между прошлым и настоящим позволяет ставить вопрос о «политике времени», действующей внутри отдельных социальных и гуманитарных дисциплин. Первым этот вопрос поставил немецкий антрополог Й. Фабиан, обративший внимание на аллохронизм — акт темпорального дистанцирования, который совершают многие его коллеги, общающиеся со своими туземными информантами как с жителями «каменного века». Ряд современных историков, работающих в парадигме постколониальных исследований, указывают на политические мотивы, стоявшие за введением таких понятий, как «Средние века» и «феодализм»: они появились в то время, когда происходила колониальная экспансия, в силу которой Европа превращала в прошлое то, что находила за своими пределами. Как показывает в своих работах американский историк К. Фазолт, даже нормативное для исторической науки понятие анахронизма является политическим изобретением, сделанным религиозными реформаторами и гуманистами в их борьбе с папством и Священной Римской империей. С его помощью они могли, в частности, оспаривать знаменитый принцип translatio imperii.

Лит.: Bloch M. Erbschaft dieser Zeit. Frankfurt am Main, 1962; Koselleck R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik Historischer Zeiten. Frankfurt am Main, 1979; Fabian J. Time and the ­Other. How Anthropology Makes its Object. New York, 1983; Hartog F. Régimes d’historicité: Présentisme et expériences du temps. Paris, 2003; Althusser L., Balibar E. Reading Capital. London–New York, 2015; Олейников А. Политика времени // Социология власти. № 2 (28). «Политика времени». 2016. С. 8–14; Его же. Время истории // Логос. 2021. Т. 31. № 4 «Темпоральный поворот и реполитизация истории». С. 5–30. А. А. Олейников.